olegkorsun (olegkorsun) wrote,
olegkorsun
olegkorsun

Categories:

Личная жизнь чозении

Вчерашний пост про чозению заставил вспомнить, что ещё 10 лет назад я написал про чозению популярную статью в местный журнал "Забайкалье: наука, культура, жизнь". Журнал издавался небольшим тиражом, да и давно уже почил в бозе. Чтобы статья не пропадала, ставлю её сюда.


Мне давно хотелось рассказать о чозении. Но, взявшись за перо, я вдруг с удивлением обнаружил, что по ходу дела слишком часто использую самые противоположные эпитеты. Скромный и величественный, крошечный и огромный, влаголюбивый и жаростойкий, бесплодный и плодородный, живучий и недолговечный…Целый букет антонимов, которые в таком количестве не вспоминались, кажется, со школьной скамьи. Причём всё это об одном из самых малоизвестных и, на первый взгляд, ничем не примечательных деревьев Забайкалья. А к концу работы ещё на одной мысли поймал себя. Пока писал статью, многое узнал… Нет, не узнал, а скорее ощутил. Даже устыдился – почему раньше не обращал внимания на удивительные события, неспешно текущие перед самым носом? А стоило только внимательнее присмотреться…
         

К концу февраля, вконец ошалев от очередного приступа гиподинамии, мы подбросили ребёнка дедушке (чему оба были крайне рады), а сами рванули за город. Перейдя Ингоду по нежно-бирюзовому льду, испещрённому сетью хаотически разбегающихся трещин, мы вскарабкались к дороге, разрезавшей спускавшийся к пойме светлый березнячок–осинничек. Напротив круто обрывалась в реку Титовская сопка – наш локальный и как бы пожилой вариант Фудзиямы.

Я уже привык к тому, что жена периодические делает самые неожиданные открытия. Как-то в апреле она поразила меня различиями в температурном восприятии деревьев. Оказывается, берёзки на ощупь кажутся тёплыми, в то время как бледно-зелёные стволы осин, если положить на них руку, отдают каким-то могильным холодом. Такое впечатление, что ты прикоснулся не к живому дереву, под корой которого уже тянутся вверх весенние соки, а к мёртвому камню. Хотите, проверьте сами. Я не верю различным благоглупостям по поводу деревьев – энергетических вампиров, но после такого поймёшь причины рождения не только современных сказок для взрослых, но и старых преданий о том, что именно на осине повесился Иуда Искариот.

Вот и теперь жена обнаружила то, что в этих многажды хоженых местах никак не ожидалось. «Посмотри, какая необычная ива…» Среди пойменного ивняка росло деревце, по виду и вправду напоминавшее несколько странную иву. Впрочем, ту же ошибку делали и лучшие биологи прошлых столетий, начиная со знаменитого исследователя Забайкалья Петера-Симона Палласа. Причём каждый из них стремился присвоить увиденному им дереву новое имя. Правда, в Северной Азии плотность исследователей на долю населения всегда заметно уступала (как уступает и сейчас) среднемировым показателям. В результате лишь спустя почти полторы сотни лет японский ботаник Такеношин Накаи в горах Северной Кореи не только в очередной раз «открыл» необычное растение, но и понял, что имеет дело вовсе не с ивой, а с чем-то совсем особенным.

Перед нами было стройное дерево с покрасневшими к весне тонкими веточками, слагающими тянущуюся ввысь пирамидальную крону. Так уж выглядят молодые чозении – их узкая ромбовидная крона устремлена вверх своим острием. Нижнюю часть ромба формирует густая щётка молодых побегов, растущих от основания ствола. Что ещё позволяет безошибочно узнать чозению, так это кора. Она буквально висит на стволе рваными полосами, как будто на ней усердно разминал когти какой-то шальной медведь. Потянешь за такую полоску, и она остаётся у тебя в руках.

Но больше всего отличает чозению способ опыления, так сказать, «интимные отношения». Это проще пояснить в сравнении с её родственниками – ивами и тополями. Все мы радуемся весной, когда наша ива, то бишь, на апрельский манер, верба, раскрашивает свои пушистые барашки в цвет золотого руна. Растения, конечно, не стремятся доставить нам удовольствие. Если уж доставить, то явно не нам. Половина удовольствия в виде пыльцы, нектара и возможности коллективного общения-жужжания достаётся опылителям. Пчёлы и весенние бабочки-крапивницы так и толпятся вокруг цветущей вербы. Вторую половину удовольствия как возможность оставить потомство получают сами растения.

Таким способом опыления ивы отличаются от своих ближайших родственников – тополей, отдающихся в этом отношении на волю стихий. Весенние ветры подхватывают пылинки, высыпающиеся из длинных рыхлых тополиных серёжек, и несут их к другим серёжкам, только женским. Нужно сказать, что ветер справляется с возложенной на него обязанностью неплохо, не хуже бабочек. Иначе забайкальцы не кляли бы последними словами тополиный пух, который символизирует для нас макушку лета. Это женские тополя (так сказать, «тополихи»), которым по весне досталась своя порция пыльцы, разносят, опять же с помощью ветра, крошечные, в клочьях ваты, семена.

Тополь – главное дерево наших улиц и парков. Причём сажают тополя, не разбирая мужские, не дающие пуха, и женские растения, которых почему-то оказывается большинство. Вот и фыркают да чихают на них забайкальцы, пытаясь избавиться от мельчайших пушинок, проникающих в уши, горло и нос. А уж в тополиные лесополосы в это время года лучше не заходить вообще. Выйдешь белым и пушистым, но при этом ожесточённо чешущимся.

За это тополь нелюбим в народе, но, всё равно, исправно высаживается повсюду. Уж больно он неприхотлив. Эдакий гигантский сорняк. Даже воткнутый в бесплодную землю небрежной рукой какого-нибудь восьмиклассника, он назло всему приживётся и со свойственным всем растениям семейства ивовых рвением начнёт тянуться вверх.

Своим жизнелюбием и стойкостью тополь напоминает типичного американца, как мы его себе, хотя и не всегда справедливо, представляем. Эдакий упорный, энергичный жизнелюб, но иногда несколько назойливый, да так, что хочется от всей души отмахнуться. Уж как ни кромсают городские тополя наши «ландшафтные дизайнеры», оставляя едва ли не пеньки. Но пригревает майское солнышко, и бугристая морщинистая кожа даже самых коротких огрызков исправно покрывается нежной зеленью. А попробуй-ка устроить подобное обрезание сосне или берёзе.

По удивительному совпадению такой привычный для всех нас тополь – и вправду истинный американец. В Старый Свет он был завезён в качестве заморской диковинки. Но вот пришёлся ко двору, освоился, да так, что назад уже не вытолкаешь. У этого дерева, кстати, звучное иностранное название – тополь бальзамический. Под бальзамом подразумевается ароматная жёлтая смолка на весенних почках, так радующая обоняние, но огорчающая осязание.

Есть у нас, правда, и собственный, сибирский вид тополя. В отличие от шустрого иностранца он носит название не такое звучное (но и не такое мумийное) – тополь душистый. Отличить его от бальзамического тополя несложно. На мой квасно-патриотический взгляд он и покрасивей будет. Широк в плечах, или, если хотите, в кроне. Овальные листья, не изящные и холёные, а жёсткие и морщинистые, как большие натруженные ладони. Кое-кто утверждает, что даже пух с него летит позже, когда в Забайкалье подходит время июльских дождиков, и поэтому не вызывает горячее желание схватиться за топор.
Один российский недостаток у нашего тополя – скромен до застенчивости, не умеет себя, простите за неприличное слово, пропиарить. Вот и нет его на наших улицах, где все лучшие места заняты нахальным переселенцем. Душистые тополя ещё владеют своими исконными землями по долинам рек, но не исключено, что американцы доберутся и туда.

Тогда придётся потесниться и чозении, для которой речные поймы – дом родной. И даже больше – едва заметные, окружённые пушинками чозениевые семена лучше всего прорастают на голом галечнике свеженамытых речных отмелей. Такого сумасшедшего с явным мазохистским уклоном дерева в нашей флоре больше не найти. Корешки крошечных, с ноготок, всходов оказываются в ледяной воде, а тоненький побег торчит среди галек, на которых в солнечный день можно жарить яичницу. Случись наводнение, и проросток скрывается под водой, а то и под речными наносами. Наверное, не от хорошей жизни первые два года надземный побег чозении отмирает, но весной возрождается вновь из перезимовавшей почечки.

Молодые растения выглядят вовсе не деревьями, а кустами, и густая щётка погибших нижних веточек задерживает речные наносы. Июльские и августовские наводнения заносят галечник песком и илом, так что растения как бы поднимаются над речной долиной, формируя почву и всё дальше отодвигаясь от переменчивого берега. Поэтому малочисленные патриархи – самые старые деревья – обычно растут вдали от воды, тогда как ещё зелёная молодёжь толпится на берегу.

По отношению к воде чозения сперва похожа на влаголюбивую прибрежную иву, а затем всё больше напоминает тополь. Такова она и внешне. Листья чозении узенькие, а ветви – тонкие и гибкие, как у большинства ив, к которым её долго и относили. Но (возвращаясь, наконец, к интимным отношениям в мире растений) опыляются они ветром, подобно тополям. Это и подметил наблюдательный японец Накаи. Да и вымахивают чозении под 40 метров, почище любого тополя. К тому времени некоторые из них успевают достичь толщины в полтора метра. И всё за какие-нибудь 70–80 лет. Век чозений по древесным меркам недолог – такой же, как и у человека. Да и чозениевые рощи редко бывают долговечными. Затягивается отмель, и прерывается связь времён. На смену чозении приходят другие деревья и кустарники. Но где-нибудь в десятке километров, на свежей галечной косе, лёгкие семена уже проросли новыми крошечными всходами.

Полное название растения, как это и принято в биологии, состоит из двух слов – чозения толокнянколистная. Название довольно бессмысленное, поскольку овальные листочки толокнянки мало похожи на чозениевые. Более точный перевод звучал бы так: с листьями как у земляничного дерева. Такое растение и вправду встречается в субтропиках, хотя родственно оно не землянике, а, скорее, бруснике. По форме листьев земляничное дерево в самом деле напоминает чозению. Но попробуйте-ка вместить всё это в одно слово. Похоже, что «земляничнодереволистная» не устроит даже самого большого педанта, и почему-то у ботаников прижился вариант с толокнянкой.

А «благодарить» за этот «подарок» следует П.-С. Палласа, который первым присвоил ей такое корявое название ещё почти 220 лет назад. Впрочем, немец-ботаник вряд ли заботился о благозвучности перевода на русский язык. Как в XVIII веке, так и сейчас учёных больше интересует латынь. А в латинском написании это слово выглядит гораздо благозвучнее – «арбутифолия». И, главное, короче. Но переименовать уже нельзя. Биологическое правило приоритета надёжно закрепляет за каждым видом самое первое из данных ему латинских названий, каким бы неудачным оно ни было. Успел назвать первым – и на века.

Вот, например, живёт с таким ошибочным названием королева забайкальских цветов – красная лилия–саранка. Говорят, что по вине какого-то бестолкового сотрудника Ботанического сада в Санкт-Петербурге оказались перепутаны образцы. В результате, описывавший лилии ботаник приземлил нашу саранку в Америке, присвоив ей название лилия пенсильванская. Позже спохватились и переименовали её в даурскую, но «процесс уже пошёл». Правило приоритета не ведает исключений, так и живём с пенсильванской лилией на своей территории. Хотя, строго говоря, всё это касается только латыни, а по-русски всё же разумнее называть её даурской. Не повторять же старинную путаницу.

Кстати, это не единственное «американское» название для наших лилий. Ещё одно, растущее в Приаргунье растение получило название лилия Буша. К счастью, американские президенты тут ни при чём. В биологии они наследить не успели, и здесь их вклад ограничивается только куриными ножками. Лилию же назвали в честь известного ботаника, уроженца Вятской губернии Николая Адольфовича Буша.

А слово чозения родилось от названия древнего государства Чосон, или Страны утренней свежести. Это та самая Корея, где чозению и нашёл впервые японский ботаник. Так что в русском переводе её иногда называют кореянкой. Это уже позже оказалось, что чозению можно встретить и вблизи Байкала, и на Чукотке, и даже в Японии, на родине самого Накаи.

Вообще, чозения – холодолюбивое растение, любые якутские морозы ей нипочём. А вот тепло не по нраву, поэтому за пределы таёжной зоны она не выходит. Разве что на Чукотке, где, кроме неё, и деревья-то уже никакие не растут.

Ну а теперь, давайте пройдёмся по эпитетам, так густо собранным в самом начале. Я ведь с ними нисколько не переборщил. И вправду, можно сказать «скромный как чозения», и «величественный как чозения». Из крошечных миллиметровых семян вырастают огромные деревья-великаны – едва ли не рекордсмены сибирской тайги. Они не могут жить без воды, но переносят «прожаривание» на разогретых солнцем речных галечниках. Всегда оказываются первопроходцами, осваивая самые бесплодные, лишённые почвы места. Сами создают себе почву из богатых органическими веществами речных наносов, но с лёгкостью уступают насиженное место другим растениям, приходящим им на смену.

И вот ещё что удивительно. Западнее Байкала чозений просто нет. Не расселились эти деревья на запад, остались исконными восточными жителями. А если учесть, что их семена быстро теряют всхожесть, а черенки не хотят укореняться, для Запада чозения не скоро перестанет быть экзотикой.
Вообще, проскальзывает в этом дереве что-то загадочное, неуловимо восточное, такое, что частенько въедается в кровь и плоть живущего здесь человека. Может быть, великое умение довольствоваться малым, подобно буддийскому монаху. Может, терпение китайского крестьянина, осознающего своё скромное, но важное предназначение в вечном круговороте жизни. Жизнелюбие кочевника, с лёгкостью меняющего насиженные места. А может, решимость и благородство самурая – восточного рыцаря, первым идущего вперёд и смело прокладывающего дорогу другим.
Tags: Деревья и кустарники, Публикации, Растения
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments